Неточные совпадения
«Таким типом, может
быть, явился бы человек, гармонически соединяющий в себе Дон-Кихота и Фауста. Тагильский… Чего
хочет этот… иезуит? Тем, что он говорил, он, наверное, провоцировал.
Хотел знать количество сторонников большевизма. Рабочие — если это
были действительно рабочие — не высказались. Может
быть, они —
единственные большевики в… этой начинке пирога. Елена — остроумна».
Но
единственное оправдание социализма заключается в том, что он
хочет создать общество, в котором ни один человек не
будет объектом и вещью, каждый
будет субъектом и личностью.
Существование человека, взятого в глубине, а не в поверхности,
есть единственное свидетельство существования Бога, так как человек
есть отображение образа Бога,
хотя часто и искажающее этот свой образ.
Неприятный разговор кончился. Наташа успокоилась, но не
хотела при муже говорить о том, что понятно
было только брату, и, чтобы начать общий разговор, заговорила о дошедшей досюда петербургской новости — о горе матери Каменской, потерявшей
единственного сына, убитого на дуэли.
Мир идей у Платона образует самостоятельную софийную фотосферу, одновременно и закрывающую и открывающую то, что за и над этой сферой — само Божество; идеи у Платона остаются в неустроенной и неорганизованной множественности, так что и относительно верховной идеи блага, идеи идей, не устранена двусмысленность,
есть ли она Идея в собственном и
единственном смысле или же одна из многих идей,
хотя бы и наивысшая (особое место в этом вопросе занимает, конечно, только «Тимей» с его учением о Демиурге [«Демиург» по-греч. означает «мастер», «ремесленник», «строитель»; у Платона — «Творец», «Бог».
Вообще религиозный культ
есть, так сказать, нормальная,
хотя и не
единственная, область теургии, церковные же таинства ее центральные очаги.
Он
был единственный из старых революционеров, который
хотел власти и думал о способах ее приобретения.
— А я добрая, — неожиданно вставила генеральша, — и, если
хотите, я всегда добрая, и это мой
единственный недостаток, потому что не надо
быть всегда доброю.
Не могу с точностью определить, сколько зим сряду семейство наше ездило в Москву, но, во всяком случае, поездки эти, в матримониальном смысле, не принесли пользы. Женихи, с которыми я сейчас познакомил читателя,
были единственными, заслуживавшими название серьезных;
хотя же, кроме них, являлись и другие претенденты на руку сестрицы, но они принадлежали к той мелкотравчатой жениховской массе, на которую ни одна добрая мать для своей дочери не рассчитывает.
Это
был мой опыт, и притом
единственный, написать целый (
хотя и небольшой) роман на психическую тему.
В России у меня ведь тоже не
было ни одной связи. Студентом, в Казани и Дерпте, я годами жил без привязанности, а более мечтательная, чем реальная любовь к девушке, на которой я
хотел жениться, кончилась ничем.
Единственная моя дружба с моей кузиной пострадала от романа"Жертва вечерняя", а родная сестра моя писала мне редко и совсем не входила в мою жизнь.
Но это замечательная,
единственная в своем роде книга. Des Esseintes, герой «A rebours», его психология и странная жизнь
есть единственный во всей новой литературе опыт изобразить мученика декадентства, настоящего героя упадочности. Des Esseintes — пустынножитель декадентства, ушедший от мира, которого не может принять, с которым не
хочет идти ни на какие компромиссы.
С стесненным, переполненным слезами сердцем я
хотел уже выйти из хаты, как вдруг мое внимание привлек яркий предмет, очевидно, нарочно повешенный на угол оконной рамы. Это
была нитка дешевых красных бус, известных в Полесье под названием «кораллов», —
единственная вещь, которая осталась мне на память об Олесе и об ее нежной, великодушной любви.
По преданию — «магазин»
был единственным остатком богатой панской усадьбы, служившей центром для гарно — лужской шляхты. Капитан дорожил им, как эмблемой. Самый крупный из «помещиков» Гарного Луга,
хотя человек сравнительно новый, — он вместе с этой древней постройкой как бы наследовал первенствующее положение…
Показалось Александрову, что он знал эту чудесную девушку давным-давно, может
быть, тысячу лет назад, и теперь сразу вновь узнал ее всю и навсегда, и
хотя бы прошли еще миллионы лет, он никогда не позабудет этой грациозной, воздушной фигуры со слегка склоненной головой, этого неповторяющегося,
единственного «своего» лица с нежным и умным лбом под темными каштаново-рыжими волосами, заплетенными в корону, этих больших внимательных серых глаз, у которых раек
был в тончайшем мраморном узоре, и вокруг синих зрачков играли крошечные золотые кристаллики, и этой чуть заметной ласковой улыбки на необыкновенных губах, такой совершенной формы, какую Александров видел только в корпусе, в рисовальном классе, когда, по указанию старого Шмелькова, он срисовывал с гипсового бюста одну из Венер.
Когда личность вступает в мир,
единственная и неповторимая личность, то мировой процесс прерывается и принужден изменить свой ход,
хотя бы внешне это не
было заметно.
Единственным близким ее сердцу человеком
была ее мать, она не считала свою любимицу Лидочку — еще ребенка, но графиня откинула самую мысль поделиться своим горем с Дарьей Алексеевной,
хотя знала, что она не даст ее в обиду даже графу Аракчееву.
Два лица, вносившие относительную жизнь в это отжившее царство,
были — Екатерина Петровна Бахметьева, сверстница Талечки по годам, дочь покойного друга ее отца и приятельницы матери — бодрой старушки, почти молившейся на свою
единственную дочурку, на свою Катиш, как называла ее Мавра Сергеевна Бахметьева, и знакомый нам,
хотя только по имени, молодой гвардеец — Николай Павлович Зарудин, с отцом которого, бывшим губернатором одной из ближайших к Петербургской губернии местностей, Федор Николаевич Хомутов
был в приятельских отношениях.
— Или теперь это письмо господина Белинского ходит по рукам, — продолжал капитан тем же нервным голосом, — это, по-моему, возмутительная вещь: он пишет-с, что католическое духовенство
было когда-то и чем-то, а наше никогда и ничем, и что Петр Великий понял, что
единственное спасение для русских — это перестать
быть русскими. Как
хотите, господа, этими словами он ударил по лицу всех нас и всю нашу историю.
У закостеневшего на заводской работе Овсянникова
была всего
единственная слабость, именно эти золотые часы. Если кто
хотел найти доступ в его канцелярское сердце, стоило только завести речь об его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить их. Эту слабость многие знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников
выпивал лишнюю рюмку, он бросал их за окно, чтобы доказать прочность. То же самое проделал он и теперь, и Нюрочка хохотала до слез, как сумасшедшая.
— Действительно, — говорит В.М. Соболевский, — газету, как только ее роздали для разноски подписчикам, явившаяся полиция
хотела арестовать, но М.А. Саблин поехал к генерал-губернатору и узнал, что газету уже разрешили по приказанию свыше. Целый день допечатывали газету. Она
была единственная с подробностями катастрофы.
Философы
хотят сделать философию научно-общеобязательной, потому что истина должна
быть общеобязательна, а научность представляется им
единственной формой общеобязательности.
Наукообразная философия
хотела бы поставить доказательство на место познавательной любви, во всем и всегда она требует доказательств, что истина познавательной любви
есть лучшая и
единственная истина.
Но, сверх того, большинство из нас ещё помнит золотые времена, когда по всей Руси, из края в край, раздавалось: эй, Иван, платок носовой! Эй, Прохор, трубку! — и
хотя, в течение последних двадцати лет, можно бы, кажется, уж сродниться с мыслью, что сапоги приходится надевать самолично, а все-таки эта перспектива приводит нас в смущение и порождает в наших сердцах ропот.
Единственный ропот, который, не
будучи предусмотрен в регламентах, пользуется привилегией: роптать дозволяется.
Единственною светлою стороной Малюты казалась горячая любовь его к сыну, молодому Максиму Скуратову; но то
была любовь дикого зверя, любовь бессознательная,
хотя и доходившая до самоотвержения.
Быть довольным провидением (
хотя бы оно предназначило нам сейчас в нашей земной жизни самый трудный путь) в высшей степени важно и для того, чтобы не терять среди тягостной жизни мужества, и, главное, для того, чтобы, не сваливая вину на судьбу, не упускать из виду нашей собственной вины, которая и
есть единственная причина всех зол.
«Мой
единственный и бесценный друг! (писал он) Первое мое слово
будет: прост» меня, что так долго не уведомлял о себе; причина тому
была уважительная: я не
хотел вовсе к тебе писать, потому что, уезжая, решился покинуть тебя, оставить, бросить, презреть — все, что
хочешь, и в оправдание свое
хочу сказать только одно: делаясь лжецом и обманщиком, я поступал в этом случае не как ветреный и пустой мальчишка, а как человек, глубоко сознающий всю черноту своего поступка, который омывал его кровавыми слезами, но поступить иначе не мог.
— Это письмо, — отвечал Калинович, — от матери моей; она больна и извещает, может
быть, о своих последних минутах… Вы сами отец и сами можете судить, как тяжело умирать, когда
единственный сын не
хочет закрыть глаз. Я, вероятно, сейчас же должен
буду ехать.
Двух-трех учителей, в честности которых я
был убежден и потому перевел на очень ничтожные места — и то мне поставлено в вину: говорят, что я подбираю себе шайку, тогда как я сыну бы родному, умирай он с голоду на моих глазах, гроша бы жалованья не прибавил, если б не знал, что он полезен для службы, в которой я
хочу быть, как голубь, свят и чист от всякого лицеприятия — это
единственная мечта моя…
Все мы так тогда думали. Он ждал дочь всеми желаниями своего сердца, но он ждал ее одну, раскаявшуюся, вырвавшую из своего сердца даже воспоминания о своем Алеше. Это
было единственным условием прощения,
хотя и не высказанным, но, глядя на него, понятным и несомненным.
Прейн опять торжествовал. Благодаря своей политике он сумел заставить Лушу просить его о том, чего
хотел сам и что подготовлял в течение месяца в интересах Раисы Павловны. Это
была двойная победа. Он
был уверен именно в таком обороте дела и соглашался с требованиями Луши, чтобы этим путем добиться своей цели. Это
была единственная система, при помощи которой он мог вполне управлять капризной и взбалмошной девчонкой, хотевшей испытать на нем силу своего влияния.
Люди относились ко мне всё лучше, на меня не орали, как на Павла, не помыкали мною, меня звали по отчеству, чтобы подчеркнуть уважительное отношение ко мне. Это — хорошо, но
было мучительно видеть, как много люди
пьют водки, как они противны пьяные и как болезненно их отношение к женщине,
хотя я понимал, что водка и женщина —
единственные забавы в этой жизни.
Единственною отрадою Савина
были посещения Мадлен, которая не пропускала ни одного дня из назначенных для свидания и приезжала с другого конца Парижа проведать его и
побыть с ним
хотя несколько минут.
— Нет, княжна, вы не
будете так жестоки сегодня, чтобы прогнать меня скоро, я, напротив,
хотел именно просить вас удлинить это свидание перед долгой разлукой. Оно
будет для меня
единственным светлым воспоминанием о Петербурге, когда я
буду вдали от вас.
Так мечтала княгиня Васса Семеновна Полторацкая. Дело это слишком переполнило ее сердце, чтобы она устояла поделиться им с дочерью,
хотя, собственно, только потому, что это
было единственное близкое ей в доме лицо. Сделала она это в очень туманной форме, но для чуткого сердца девушки
было достаточно намека, чтобы оно забило тревогу.
Сначала ты должен получить офицерский чин и в качестве офицера исполнить свой долг, как и все твои товарищи, когда же ты достигнешь совершенных лет, я уже не
буду иметь власти над тобой — выходи, если
хочешь, в отставку, но для меня известие о том, что мой
единственный сын уклонился от военной службы,
будет смертельным ударом.
Бабушка Мотовилова,
хотя и не обладала большим состоянием, да и оно должно
было перейти к ее сыну, служившему в Петербурге по штатской службе, вследствие горба, который он приобрел упав ребенком с дерева — этого недосмотра за своим
единственным сыном не могла себе простить старушка — не жалела средств для воспитания своих внучек. Они
были окружены гувернерами и учителями.
— Деда, — в исступлении говорила я, вперив взгляд в ее милый образ с печальными глазами и прекрасным лицом, — ты
была и останешься моей
единственной… Другой деды не
хочет твоя крошка, твоя джаным! И если этого пожелает судьба, то я убегу, деда! Я убегу в горы… к дедушке Магомету… к княгине Бэлле Израил.
"Не знаю, больше ли вы теперь передо мной виноваты, чем тогда; но знаю, что теперешний удар гораздо сильнее… Это конец. Вы мне говорите:"Я не могу"; и я вам повторяю тоже:"Я не могу… того, что вы
хотите, Не могу и не
хочу". Не отвечайте мне. Вы не в состоянии дать мне
единственный ответ, который я бы принял. Я уезжаю завтра рано с первым поездом. Прощайте,
будьте счастливы… Мы, вероятно, больше не увидимся".
— Полюбились дедушке моему такие рассказы; и
хотя он
был человек самой строгой справедливости и ему не нравилось надуванье добродушных башкирцев, но он рассудил, что не дело дурно, а способ его исполнения, и что, поступя честно, можно купить обширную землю за сходную плату, что можно перевесть туда половину родовых своих крестьян и переехать самому с семейством, то
есть достигнуть главной цели своего намерения; ибо с некоторого времени до того надоели ему беспрестанные ссоры с мелкопоместными своими родственниками за общее владение землей, что бросить свое родимое пепелище, гнездо своих дедов и прадедов, сделалось любимою его мыслию,
единственным путем к спокойной жизни, которую он, человек уже не молодой, предпочитал всему.
Будучи еще семи лет от роду, он уже называл себя солдатом, а о гражданской службе не
хотел и слышать. Часто, к немалому беспокойству отца и матери, боявшихся за жизнь своего
единственного сына, Александр выбегал из дому на дождь и, промокнув хорошенько, возвращался домой.
— Вот у меня сынишка
единственный… В чем только душа держится, худ, слаб… В солдаты
хочу и баста… Вот теперь и солдат… Фельдмаршалом
буду…
«И Наташа уходила в детскую кормить своего
единственного мальчика Петю. Никто ничего не мог ей сказать столько успокоительного, разумного, сколько это трехмесячное маленькое существо, когда оно лежало у ее груди, и она чувствовала его движение и сопение носиком. Существо это говорило: «Ты сердишься, ты ревнуешь, ты
хотела бы ему отомстить, ты боишься, а я вот он. А я вот он»… И отвечать нечего
было. Это
было больше, чем правда».
У Анны
есть сын Сережа. В него она пытается вложить весь запас женской силы, которым ее наделила природа. Она пытается стать только матерью, —
единственное, что для нее осталось. Но мать и жена неразъединимо слиты в женщине. Жажда любви не может
быть возмещена материнством. Анна только обманывает себя. «Роль матери, живущей для сына, — замечает Толстой, — роль, которую она взяла на себя в последние годы,
была отчасти искрення,
хотя и много преувеличена».
— Ведь ты свободен, — говорил ему этот голос, — мир тебе улыбается! Слава окружает тебя! если
хочешь быть человеком серьезным,
будь им, но не пересаливай… Выбери середину из этих крайностей, в одну из которых ты вдался, а другую презираешь… Упрочь свою знаменитость и свое состояние… Сделай партию богатую и блестящую… Состояние принесет тебе жена, она же принесет и красоту… Любовь — не
единственный путь к браку, любовь может прийти после… Она может вырасти на почве привычки и взаимного уважения…
Еще на нашей памяти дворянские собрания
были шумны и многолюдны, и
хотя предметом их
было охранение только одного-единственного права, но это
единственное право обладало такою способностью проникать и окрашивать все, что к нему ни прикасалось, что само по себе представляло, так сказать, целый пантеон прав.
— Вам это не покажется странным. Молли
была единственной девушкой, которую я любил. Не за что-нибудь, —
хотя было «за что», но по той магнитной линии, о которой мы все ничего не знаем. Теперь все наболело во мне и уже как бы не боль, а жгучая тупость.
Его горбатый нос и светло-русые усы навсегда запечатлелись в моей памяти,
хотя это
была единственная в моей жизни с ним встреча. Не
будучи знакомы, мы даже друг другу не поклонились.
А может
быть, он это и подозревал и знал, да не
хотел «поднимать струшню» (его любимая поговорка,
единственная русская фраза, которую он употреблял), не
хотел лишить себя хорошей лектрисы с молодым голосом!
Он и следил-то за ней не потому, что не доверял зоркому глазу Гладких, а лишь по той причине, что видеть свою дочь,
хотя издали, составляло для него невыразимое наслаждение. Оно
было и
единственное, привязывавшее его к жизни.